Почему у вас столь резкое неприятие критики, которая, например, в рамках той же самой деконструкции лишь показала тщетность разрушения логоцентризма логоцентристскими же терминами?
Да, её можно так рассматривать. Но если деконструкция является по преимуществу критикой метафизики и её текстов, то философия возможного это положительная (де)конструкция, которая не подрывает доверия к данному тексту, ансамблю знаков или идей, а создаёт альтернативные ансамбли, расширяет область мыслимого. Деконструкция это критический метод левого академического истеблишмента. Но критицизм вообще это уходящий способ философского обращения с предметом. Критицизм обусловлен представлением о редкости, онтологической бедности мира: что-то в нём заслуживает выкорчёвки, а на место неправильного нужно насадить правильное, для множественных вещей одного ряда не остаётся места. Но если мы исходим из презумпции «щетины Эпштейна» (термин А. С. Нилогова), умножения сущностей, то пускай эта щетина не сбривается «бритвой Оккама», а растёт, топорщится во все стороны. В результате вместо критики как суда, суждения, осуждения мы обнаружим праздничное мышление, а именно умножение сущностей. Потенциология это конструктивное мышление, которое рядом с наличным и благодаря ему обнаруживает множество пустующих мест, подлежащих заполнению, потенциации. Это импульс овозможнить любой предмет, сделать мыслимыми, а значит, и возможными его инаковости, альтернативы. Это не сомнение в том, что написанное соответствует истине или намерению автора, а предположение о том, что всё написанное содержит в себе потенциал ненаписанного. Потенциология третья важнейшая философская дисциплина, наряду с онтологией и эпистемологией. Область её интересов предикат мочь (а также может быть, возможно), тогда как в центре онтологии быть , эпистемологии знать. Подробнее обо всём этом в книге «Философия возможного».
Потенциология есть логическое продолжение деконструкции?
«Вечное возвращение» метафизики?
Пренебрегая ею, вы тоже пользуетесь ею. А пользуясь ею, вы можете ею же пренебрегать. В заключении моей книги «Философия возможного» сказано: «Читатель в конце концов может задать вопрос: а не есть ли перед ним ещё один вариант метафизики метафизика возможного, как некоего первоначала, из которого исходят все другие начала, в том числе реальность сущего? На этот вопрос следует ответить: и да, и нет. Да, перед читателем ещё один вариант возможной метафизики, но сама эта метафизика подчёркивает свой возможностный характер, полагает рядом с собой другие философские возможности, учреждает множественность метафизик как самый радикальный способ устранения властного зла метафизики при сохранении и развитии её творческого потенциала. Принять данную метафизику возможного значит принять её как возможность построения других метафизик». Нужно множить метафизики, а не устранять метафизику как таковую, к чему стремился логический позитивизм и отчасти деконструктивизм. Критика метафизики обычно обусловлена тем, что «большая метафизика» трансформируется в тоталитаризм, в политическую унификацию, интеллектуальный гнёт, авторитарность категорий. Можно стирать следы метафизики, а можно множить её следы, создавать малые метафизики, работать над метафизикой для каждой вещи, о чём в своё время мечтал Ницше. Это напоминает сказку Андерсена «Огниво». Старуха фрейлина выследила собаку, похищавшую королевскую дочь, и поставила на воротах того дома, куда была унесена добыча, меловой знак. Можно было стереть этот след, но умная собака придумала иначе к утру на всех домах города стояли точно такие же меловые знаки. Следы метафизики можно ставить на любые вещи, в том числе и на категорию возможного; тем самым нам удастся устранить зло метафизики как единоначальствующей категории. Избавиться же от неё вообще невозможно.
Михаил Наумович, давайте начнём с самого провокационного вопроса о возможности такой философской науки как потенциология, основателем которой вы себя считаете. Возможно ли ею пренебречь, исходя из её же внутренней логики?
Нилогов А.Михаил Эпштейн: умножение сущностей | Михаил Наумович Эпштейн (род. 1950) русско-американский философ, филолог, культуролог, семиотик, писатель, эссеист. Основная сфера его интересов: современные художественные и интеллектуальные течения, религиозно-философские искания поздней советской и постсоветской эпохи, русская литература и философия XIX и XX веков («Парадоксы новизны. О литературном развитии» (1988), «Природа, мир, тайник вселенной...» (1991), «Новое сектантство. Типы религиозно-философских умонастроений в России» (1993) и др.). Профессор в университете Эмори (Атланта, США). Автор таких философских бестселлеров, как «Философия возможного» (2001), «Проективный философский словарь: Новые термины и понятия» (2003, в соавторстве с Г. Л. Тульчинским), «Знак пробела: О будущем гуманитарных наук» (2004). В издательстве «Высшая школа» вышел его двухтомник «Слово и молчание. Метафизика русской литературы» и «Постмодерн в русской литературе» (2005-2006). В Самаре выходит его собрание сочинений «Радуга мысли. Собрание работ в семи цветах». Эта многотомная «Радуга» обнимает семь дисциплин: литературоведение, культурологию, лингвистику, философию, теорию и историю идей, мифо- и религиоведение и эссеистику («нулевую дисциплину»). Создатель творческого словаря русского языка «Дар слова. Проективный лексикон». Наша беседа с Михаилом Наумовичем состоялась в рамках проекта «Современная русская философия».
Censura / Михаил Эпштейн: умножение сущностей
Комментариев нет:
Отправить комментарий